Спектакль «Бесы» в Челябинском «НХТ». В какой-то степени это манифест театра, который не ищет лёгких путей. Здесь традицию не консервируют, а развивают: размышляют о вызовах искусственного интеллекта, не отрицают мистического и берутся за сложные пьесы — потому что верят в зрителя.
О том, как сегодня живёт «Новый художественный театр», «Хорошие новости» поговорили с его худруком Евгением Гельфондом.
— Евгений Михайлович, здравствуйте! У вас, наверняка, есть своя позиция по этому вопросу. Чем театр отличается от других видов искусств?
— Театр живёт в настоящем времени — здесь и сейчас. Этим он и отличается от других искусств: музыка уже написана, живопись уже создана, а театр разворачивается на наших глазах. Зритель приходит — и перед ним спектакль, который сегодня один, а завтра, если он придёт на ту же постановку, будет уже другим. Чтобы этот живой процесс сохранялся, нужно сердцем слышать пульс времени, пульс друг друга и пульс не столько социальных, сколько духовных проблем. Нужно слушать самого себя, стук своего сердца и то, на что оно сегодня отзывается.
— Почему в театр стало ходить модно?
— Приведу цитату Николая Васильевича Гоголя: «Театр ничуть не безделица и вовсе не пустая вещь... Это такая кафедра, с которой можно много сказать миру добра». Это удивительный вид искусства, где публика может быть потрясена одним смехом, одним впечатлением или одними слезами. Я солидарен с Гоголем: элемент настоящего, если это подлинный театр, высекается на наших глазах. Зритель становится свидетелем и даже участником эмоции — и она вызывает чувства, о которых он, возможно, давно забыл, а может, и не знал вовсе или они были ему незнакомы. А может, эти чувства генетически присутствовали в нём. Но это невозможно сделать по щелчку пальцев: артисты должны подлинно, сердцем создать эту ситуацию. Только в театре возможно, чтобы взрослый, воевавший мужчина вышел и сказал: «Я столько лет не плакал — как это со мной произошло?» В театре происходит воззвание искусства к человеческому сердцу. Опять же, потому что всё происходит в настоящем времени.
— Можно ли назвать театр своего рода психотерапией?
— Я бы не стал так говорить. Считаю, что это связано и с душой, и немного с духом: без божественного промысла искусство вообще не может состояться. Если мы искренне созидаем, то здесь возможен и промысел Господа.
— А как это происходит в НХТ?
— Мы стараемся неформально подходить к делу. Не потому, что спектакль нужно поставить к определённой дате или дежурно нужна комедия, трагедия или драма. Автор должен «стучаться», он должен тебя мучить — и ты уже не можешь с ним не разговаривать. Потом нужно представить его коллективу, чтобы он так же начал отзываться у артистов.
— Ставите ли вы творческие эксперименты?
— На протяжении семи лет у нас идёт непрестанный диалог с замечательным советским писателем Леонидом Леоновым. Не так давно вышла уже третья премьера по его произведениям. Сначала была одна из самых первых его пьес — «Метель», затем — одна из первых новелл, которую мы превратили в спектакль «Егорушкины птицы». В ноябре состоялась премьера его последней пьесы — «Золотая карета». Для нас этот диалог с тем поколением, частью которого мы тоже себя считаем, очень актуален. Это осмысление XX века и его душевных метаморфоз, которые происходили до Второй мировой войны и после неё. Как назвал её Леонов — «репетиция апокалипсиса», которая произошла с человеком. Это наши отцы, деды и наша история — очень важно это правильно осмыслить сегодня, чтобы понять, что происходит сейчас.
— Фестиваль «Человек театра» — это эксперимент или срез театральной жизни?
— Слово «эксперимент» многое прощает и мало взывает к ответственности. Я бы вообще здесь его не использовал. Просто театр есть — или его нет. На этом фестивале мы стараемся собрать театры, чья деятельность является настоящим театральным искусством. Какие бы виды искусства театр ни привлекал активно — музыку, живопись, сценографию, видеоарт, кино — всё это прячет артиста. Но театр происходит здесь и сейчас, на глазах у зрителя. Это настоящее. Там, где художественный замысел воплощён через живого человека, через артиста, — вот это мы называем театром. Мы стараемся собрать театры, которые понимают, где находится та жемчужина, имеющая отношение к искусству.
— Заходит ли искусственный интеллект в театральный процесс?
— Да, он заходит — в плане музыки, в плане развлекательных вещей. Действительно, становится удобным и интересным задать параметры и получать неплохие результаты. Но я не стал бы использовать эти опыты очень активно: если нужна авторская музыка, то всё равно нужно созидать человеку — а это работа с композитором напрямую. Искусственный интеллект сделает красиво, профессионально, очень точно, но всё равно это будет немного неживое. Я думаю, что искусственный интеллект должен быть второстепенной единицей, а не основной. Как только мы будем рассчитывать на него как на создателя — тут будут большие проблемы: мы лишаем искусство одухотворения, ставим его на режим фастфуда.
— Помните, в фильме «Москва слезам не верит» герой утверждал, что не будет театра, будет одно телевидение. Что вы думаете по этому поводу?
— Многое театру предрекали, но театр — такая материя, которая всегда сама себя делала. Его много раз хоронили, много раз он терпел упадки, но в том-то и дело, что это живая ткань. Время её ткёт — никуда он не денется. Будет пульсировать, дышать, прорываться в самых непредсказуемых местах и будет радовать, потрясать. Я в этом смысле оптимист, потому что хорошо знаю историю.
-— Что сейчас волнует театрального зрителя?
— У зрителей всегда есть вопросы к самому себе. Они находятся в поле, о котором писал Достоевский: «Сердце человеческое, где бес и дьявол борются за душу». Трудно различать, что есть благость, а что — «плюшка», но в конце концов, если включать сердце, если оно трепещет, живёт, если ты способен к состраданию, участию, действию, то сердце различит. Мы тоже разбираемся сами с собой и с теми искушениями, которые нас одолевают, — мы вместе с теми, кто на нас смотрит.
— Расскажите о магии театра: есть ли она на самом деле?
— Конечно, в театре присутствует мистическое начало. В хорошем авторе-классике есть духовная сила: когда он творил своё произведение, эта «борьба» в нём, безусловно, происходила. Мы выходим на эту территорию — и зритель становится непосредственным участником. Случается пространство театрального произведения, в которое мы все вместе включены. Наша задача — создать и выйти на эту территорию. Это не всегда получается: удивительный момент перехода может состояться сегодня, а завтра на том же спектакле — нет. Зритель поймёт историю, прочитает какие-то смыслы, но катарсис может не произойти. Это нам неведомо. Но если даже это случится на несколько секунд — это уже не зря. Бывает, спектакль идёт тяжело: артисты не выходят на нужный уровень, не создаётся энергетическое поле. Проходит первое действие, начинается второе — и вдруг «вжух», полетело. У артистов глаза горят — как это произошло, они сами не понимают. А зритель встаёт, аплодирует, плачет и благодарит.
— Что можно посмотреть в НХТ тем, кто ещё не знаком с вашим театром?
— Самый программный спектакль, с которого начался наш путь в этом помещении (проспект Ленина, 19), — «Бесы» Достоевского. Он идёт в трёх частях, длится семь часов с двумя перерывами и лежит в фундаменте НХТ. Дальше можно прийти на произведения Леонова, на «Саня, Ваня, с ними Римас» Гуркина, на «Грозу» и «Сердце не камень» Островского. Трудно рекомендовать — есть автор, и дело зрителя.
— Над чем вы сегодня работаете? Какие новые постановки стоит ждать в НХТ?
— Чувствую, что сегодня нужно открывать незаслуженно забытых писателей советского периода. Время переосмыслений, нужно собрать камни. Недавно мы сделали премьеру «Домик на окраине» Арбузова. Не знаю, когда последний раз эту пьесу где-то ставили. Сейчас билеты практически не достать — люди идут и смотрят с большим интересом. В Златоусте я поставил пьесу Виктора Розова «С вечера до полудня» — она тоже очень редко ставится. Тот же Леонов — это автор XXI века, как его называют многие. Взять его «Пирамиду», которую он писал всю жизнь, — это невероятный труд философской мысли и внутренней силы. Его пьесы мало кто ставит — наверное, только у нас можно их увидеть. И поэтому сегодня хочется находить именно такое, чтобы пульсировало и резонировало с чередой событий, которые происходят с нами.
— Каково ваше отношение к любительским театрам? Нужны ли они современному человеку?
— Конечно, нужны. Это прекрасно. Заниматься театром можно и нужно — и даже показано человеку, который не хочет останавливаться в своём развитии, хочет новых ощущений и впечатлений. В основе театра лежит игровое начало. Ребёнок познаёт жизнь и мир посредством игры — мы открываем это ещё в детстве, поэтому процесс игры не должен останавливаться. Именно игровое начало задаёт наш путь развития. И играть на хорошем материале — значит развиваться внутренне. Только театр должен быть не только актуальным, но и ответственным за то, что он несёт людям.
— Что для вас важно в театре?
— Для меня главное — говорить о человеке и про человека. И если в этом обнаружится Бог, то для меня это будет большое счастье. Не забывать о том, где частица Бога в тебе и в другом человеке, — задача не из простых. Всё время нужно вести внутренний диалог и выбирать авторов, в произведениях которых идёт разговор о Боге и человеке, о человеке и Боге. Если в театре мы будем говорить о душевных переживаниях человека — о том, где он сомневается, мучается и пытается найти ответы на вопросы, — для нас этого будет достаточно. И это будет честно.
